А у дельфина взрезано брюхо винтом.
Выстрела в спину не ожидает никто.
На батарее нету снарядов уже.
Надо быстрее на вираже.

Парус! Порвали парус!
Каюсь, каюсь, каюсь...

Даже в дозоре можешь не встретить врага.
Это не горе, если болит нога.
Петли дверные многим скрипят, многим поют:
Кто вы такие? Вас здесь не ждут!

Но парус! Порвали парус!
Каюсь, каюсь, каюсь...

Многие лета - тем, кто поет во сне.
Все части света могут лежать на дне,
Все континенты могут гореть в огне,
Tолько все это не по мне.

Но парус! Порвали парус! 
Каюсь, каюсь, каюсь...

Ярче свет

Что я беженец ты скажешь,
но не скажешь ты, от чего бегу…
Может быть, ты путь укажешь?
Ждёт машина на ходу.

Я больше не живу среди сожжённых,
и больше не боюсь огня.
Мелькнёт твой образ, ярким светом отражённый.
Не знаю я, что ждёт меня.
Ярче свет!

Что сейчас для тебя святое?
Такое хрупкое в бликах - что?
Место, манящее покоем…
Долго ехали до него.
Давай разделим этот хлеб во мраке ночи.
Давай же выпьем это сладкое вино.
Сейчас все спят, но мы с тобою спать не можем…
Так будет с нами, всё равно.

Плавно падая, все ищет место в сфере…
Говорят, что мы – парим, мы – на пределе…

Ты скажешь: «Мало заплатили…»,
но только чем - тебе не сказать.
Сумма ждёт, мы все сложили
и не стоит вычитать…

Ничьё сердце горит в огне, хоть живёт в воде…
Аквариум, аквариум…
Ничьё сердце горит в огне, хоть живёт в воде…

Скрестишь руки для молитвы
и не сможешь смотреть на то,
что вокруг происходит, сквозь пальцы…
Всё так легко.

Альтернатива в том, чтоб таскать их с собой,
висящими вдоль тела, и трясти головой?
Но тогда - что меняется нами?
А тем временем, однажды, когда-то давно,
где-то камень был перевёрнут вверх дном.
Изменил всё вокруг этот камень,
но я не был похож на него.

Скрестишь руки для молитвы
и не сможешь смотреть на то,
что вокруг происходит, сквозь пальцы…

Всё так легко, так легко может быть.
Мои руки держат твоей жизни нить
и я устойчивостью в жизни отблагодарён,
но в перспективе я немного удивлён:
чтоб быть правдой – всё слишком легко,
для действительности – слишком хорошо.
И где твой камень в ряду, чтоб ты сказать себе смог:
«Смотри, как стало легко»?

Финское фадо

Если мужчина – осёл, место ль ему на коне?
И если он не знает, что хорошо, может он проявиться во всей красоте?
Я в этом городе впервые, я здесь не был до сих пор.
Я знаю многие другие, я даже видел Хелсингор…

Не забудь же, что я – странник.
Когда мы встретимся опять.
Не забудь же, что я – странник.
Всех дней в пути не сосчитать…

Если мужчина продастся за грош, сможет он спокойно спать?
И если ему не знакома любовь, что он о страхе может знать?
Мне этот город опостылел. Пора уехать, пока не погиб.
Если можешь, подскажи мне, почему он так сильно смердит?

Я слышал многих, но слушал далеко не всех.
Я посмотрел вокруг, но что на самом деле разглядел?
Я переполнен. Чаша полна.
Но ты могла бы быть каплей, так что не уходи!
Встречал я многих, но знаю далеко не всё.
Мы, возможно, встречались, и ты спросишь, кем я был для мадам Тюссо?
Ты переполнена. Чаша полна.
Но, могу ли я быть каплей? Я, конечно, не был каплей, но всё равно…

Места – самолётам.
Времена – поездам.
Консервация ждёт
свои хрупкие корпуса.
Лёгкая поездка
для курьера из лучших времён,
примирит с тем,
что не произойдёт.

Тебе, кто бросил его
плыть одного в море.
И – другим, кто забыл о нём…
Тебе, кто отнял его хлеб.
И всем, кто зовётся «гнильём»:

Он был кораблём.
Вниз, вниз, вниз…
Он был кораблём.
Вниз, вниз, вниз…
Он был кораблём.
Вниз, вниз, вниз,
вниз - туда, где чернеет дно…

Тебе, кто всегда надежно стоит на ногах.
И – другим, кто забыл о нём…
Тебе, кто в порту,
а не бьётся в морских сетях.
И всем, кто зовётся «гнильём»:
Тебе, кто всегда по нему скучает.
И – другим, кто забыл о нём…
Тебе, кто всегда его защищает…
И – тебе, кто занудлив, как прокурор:

Соблазн сказать тебе, в который раз…
Соблазн сказать тебе: берегись!
Любовь, детка, это не лекарство,
Любовь, детка, это – спирт.
Я соблазнен; Так что – берегись!

Если хочешь, чтоб тебя я выпил…
Если хочешь, чтоб разбил стекло…
Если хочешь, чтобы заменил его…
Если хочешь, чтоб тебя я выпил,
Если хочешь, чтоб разбил стекло,
Если хочешь, чтобы заменил его,

Накал атмосферы – низкий потолок.
Крепкие напитки – на слабый нерв.
Карта и местность – тотальный симбиоз:
«К чёрту! Играй свой старый припев!»

Этим ребятам не нужен компас.
Они не скажут «туалет», говоря «толчок»…
Они пришли, чтоб поставить на место нас.

Накал атмосферы – низкий потолок.
«Назад!» - кричат на каждый шаг вперёд.
И если ты не играешь что нужно толпе,
тебе, возможно, не петь на последней строфе…

Этим ребятам не нужен компас.
Они не скажут «парень», говоря «сморчок»…
Они пришли, чтоб поставить на место нас.

А мы – воевали, мы и прежде бывали на улице зимой.
И мы поступаем, как воины, идущие на бой.
Дай мне сейчас:
Гитар-гранату,
Бас-базуку,
Барабан-танк,
Пев-газ…

Она была свободной, когда я пришёл… Я не брал её. 

Другие все шли мимо, ехидно замечая,
что им уже известен «горячий» материал…
«Спасибо» - говорил я, всем отвечая,
что предпочитаю свои фото сделать сам.

Ведь, она была свободной, когда я пришёл… Я не брал её.

Она была свободной, и я свободным был.
Я мимо кинозала как-то проходил.
«Прыг-скок» - она сказала, «Прыг-скок» - я говорил
и куда-то проводил…

Но, она была свободной, когда я пришёл… Я не брал её.

Она – моя… А я – её…
Она – колдунья, и меня сожгут…
Весь маленький мир погружен во враньё,
но, если время признаться, вот что я скажу:

Я пришёл домой в чешских…
Невредим и цел.
Домой в чешских,
рано или поздно я пришёл домой.

Я не танцую часто,
По жизни я - никто…
Я не танцую часто,
но танцую хорошо.

В моём доме треснутые окна.
Они делят всё на два.
В моём доме треснутые окна,
а я всё чаще – у тебя.

А та песня, что гоняю,
от ручья к ручью…
Та песня, что гоняю,
и которую боюсь –

Твоих губ не касалась,
не шепталась в твоей крови,
и в теле – не сжималась.
Своей верой зарази!

Когда яркий энтузиазм уже улёгся, и ты – тоже…
Вы лежите рядом вместе: энтузиазм спит, а тебе не до сна.
Ты встаёшь, одеваешься, думаешь: «Надо уйти. Мне отсюда пора…»
Когда яркий энтузиазм улёгся, тебе – пора…

И ты стоишь там во дворе с мыслью: «Всё, каюк!
Я немного спущусь по дороге и, возможно, найду себе приют»
Но только – ужасный холод, чертовский холод…
И взамен ты в сарае колешь дрова… Вот такой поворот,
когда яркий энтузиазм улёгся и чертовский холод.

И ты – колешь, и колешь, и колешь…
Ты - рубишь одно за другим.
Колун острее, чем ты когда-либо был
и лишь Богу известно, зачем ты его в свои руки схватил…
Колун острый, когда яркий энтузиазм остыл.

Когда яркий энтузиазм улёгся, и ты с десятой рюмкой сидишь,
а колуну по-французски бормочешь: «Mon ami…»,
Это можно принять за отражение наперёд,
Того, что время энтузиазма скоро пройдёт, быстро пройдёт?
Тут не просто болезнь, кто бы ни говорил,
тут речь идёт об эпидемии…
С ней справиться не так легко, совсем не легко…
Я сам занемог, так занемог,
что, наконец, нашёл лекаря и его спросил.
И, знаешь, что лекарь сказал? -

Мне нужен кто-нибудь, стоящий рядом.
Ложка, нож или весь сервиз.
Мне нужен кто-нибудь, стоящий рядом.
Нужен кто-нибудь, когда падаю вниз.

Подойди к столу, ощути его:
Его цена сокрыта в золоте…
Подойди к столу, поднимись на него.
Пора, настал день нового «beaujolais».

Прощайте все гурманы. Прощай, пате.
Прощай, и - спасибо за всё.
Стол принадлежит тому, кто стоит на этом столе.
И отныне я буду стоять на нём.

Я заброшу якорь в небеса…
Он привяжется к звёздам,
не видимым нам, но мы знаем: они – там.
Мы знаем – они там

Наблюдают нежно…

И рвётся сердце к их огням,
бесследно в пропасти пропав,
пока возможно разглядеть. Но я думаю, что здесь…
Я думаю, что ты – здесь.